СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ РОССИЙСКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ И ИЗДАТЕЛЬСТВА «СИДИПРЕСС»

• Главная страница
• Новости
• Библиотека
• Контакты
• Архив
• English

Его живучий русский дар…

Знакомясь с дневниками Александра Трифоновича Твардовского – а в них он был до предела откровенен – осознаешь и открываешь не одного, а нескольких совершенно разных людей…

 

Сначала был мальчишка Шурка, пасший коров в глухом хуторе Загорье. Коров чужих, потому как своих не было. Особо любил ночное. Прекрасные воспоминания об этом селе оставил в дневниках Александр Трифонович: «Места эти были тогда необычайной красоты: простор широчайший, много зелени, пойменных лугов, цветов, лесов, и сам воздух ничем не замутнен – свежесть и прозрачность удивительные. И народ там какой-то особенный – добродушный, гостеприимный и… поголовно песенный. Да как поют! Диво дивное!»

Родили земли эти, правда, плоховато, но семья «не бедствовала», как позднее доказывали «защитники» пролетарской чести поэта, просто жили бедно. Был нормальный крестьянский дом – тридцать метров на девятерых. По крестьянскому обыкновению – строгие семейные нравы. Родители поднимали детей, а те в свою очередь оплачивали заботой состарившихся родителей. По вечерам вслух читали книги. То ли это сыграло свою роль, а может, гены по материнской линии сработали (Мария Митрофановна «дворянкой» старинного обедневшего рода была), но Саша бесконечно рифмовал слова и бесконечно учился. Когда все довольствовались начальной школой, он в пятый класс пошел. А затем уехал в Смоленск, как оказалось, навсегда. Уехал от дома и безвестности.

В Смоленске студент пединститута встретил своего первого наставника и друга Михаила Исаковского, в те годы уже известного поэта, который и направил его на литературную стезю. Но в 1934 году Шурка с третьего курса, чтоб не подрубить свои «мечтания», бросает институт «по собственному желанию». На решение повлияла прежде всего общая обстановка в Смоленске, где – как и повсюду – шла яростная борьба с «недобитым классовым врагом», и он в силу «подмоченной репутации» был уготован стать ее жертвой. Говорили, что кулацкий сын (родных его сослали в Зауралье – «кулаки» не смогли заплатить налог), в литературе тяготеет к левачеству, единодушно исключили из ассоциации пролетарских писателей. Одним словом, ярлык «барчука» приклеился к нему надолго.

Уже ранняя его поэзия, где человеческое и тогда преобладало над классовым, по-своему подтверждала его «чужеродность» для «пролетарской» литературы». Но он за год «вольной жизни» написал «Страну Муравию». «Я никогда бы этого не сделал, не рискнув так решительно, – признавался он, – много раз мне казалось, что ничего не выходит, бросить бы к черту, но бросать уже было нельзя, и так я дописал и «перешел в новое качество».

В фойе Московского института философии, литературы и искусства (МИФЛИ), где он теперь учился, на студента Александра Твардовского как-то «накинулся» незнакомый человек: «Позвольте, это вы Твардовский?» Так появился у Александра еще один надежный друг – Маршак. А Шуркой он уже тогда перестал быть – его «Страна Муравия» как-никак публиковалась в «Красной Нови»!

С 1939 года начинается военная биография Александра Твардовского – добровольцем он уходит на финский фронт. На четвертой полосе «Армейской газеты» рождается его поэтический герой Василий Теркин. Здесь суровая правда о войне представлена глазами простого солдата.

А всего иного пуще

Не прожить наверняка –

Без чего? Без правды сущей,

Правды, прямо в душу бьющей,

Да была б она погуще,

Как бы ни была горька.

«Жив курилка!», – радовались каждому новому появлению «Теркина» на передовой, в отходящих от перронов поездах, в госпиталях… А художник Орест Верейский искал Василия, который был бы похож на настоящего Теркина. Им оказался молоденький поэт – Василий Глотов.

Но конечно же, Теркин Твардовского был сам по себе. Он кочевал по фронтам, вместе с автором был переведен на Западный фронт, в «Красноармейскую правду» – и всю Великую Отечественную они прошагали рядом. «Это поистине редкая книга – какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный, народный солдатский язык – ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова», – отозвался о ней Бунин.

Наряду с этим задорным лубочно-частушечным произведением Твардовский создает и другие, в которых война предстает в своем ужасном обличье: «Я убит подо Ржевом…», «Я знаю, никакой моей вины…», поэма «Дом у дороги», названная им «лирической хроникой».

После войны Твардовский обращается в своем творчестве к жизни простых людей, вернувшихся к мирной жизни, восстанавливающих то, что было разрушено войной. Создается книга «За далью – даль», писавшаяся семь лет Это нечто вроде дневника путешествия в Сибирь и на Дальний Восток. Проста-линская в изначальном своем замысле, она с каждым годом становилась все более антисталинской, вобрав в себя радикальный излом тогдашнего времени. В 1961 году поэма удостоена Ленинской премии

Да, он не избежал общей печальной участи – необходимости восхвалять отца народов, великие и страшные переломы. Скрывал он факты и о своих родных. Но сравним Твардовского в то время с другими и поймем, что только тяжкая необходимость и вера, что все изменится, заставляли его кривить душой. И может быть, именно потому, что так трудно ему порой бывало, он одним из первых в советской литературе начал борьбу против сталинизма.

…Когда кремлевскими стенами

Живой от жизни огражден,

Как грозный дух он был над нами –

Иных не знали мы имен, –

Так начинается предпоследняя глава поэмы. И далее автор рассказывает, сколь безудержно прославлялся вождь, что «он мог на целые народы обрушить свой верховный гнев…», чтобы возвеличить себя он приказывал открывать все новые и новые стройки, которые разоряли народ… И о многом другом, печальном говорит поэт. Однако честно признается:

И кто при нем его не славил,

Не возносил –

Найдись такой!

Совесть его была чиста, но мучило то, что своим творчеством он служил тирану. Поэт сам еще раздвоенности этой не ощущает.

Он еще не осознал полностью всю трагедию, непоправимость, совершенную Сталиным.

Официальный поэт в сталинские годы, он тем не менее создал истинно фольклорного героя Василия Теркина, продлив ему жизнь в озорной и потусторонней «сказке» «Теркин на том свете», которая была напечатана только спустя 10 лет после написания, и то лишь благодаря личному вмешательству Хрущева. «Теркин на том свете? – В век космических ракет, Мировых открытий – Странный, знаете, сюжет… – Да не говорите. – Сказка, что ли, невдомек. – Ни в одни ворота. – «Сказка – ложь, да в ней намек». – То-то и оно-то».

Действие, перенесенное с земли на тот свет, создает удивительный эффект. Убогость и ненужность созданной казарменно-бюрокра-тической системы, явная античеловеческая ее направленность с разделением общества на категории, сверхсекретностью, попытками отгородить страну от всего мира стеной бюрократизма и… всевластные органы.

Есть тот свет…

Наш тот свет организован

С полной четкостью во всем:

Распланирован по зонам,

По отделам разнесен.

«Теркин на том свете» потребовал от него предельного напряжения сил – поэме было отдано девять лет жизни. Именно здесь он проявил себя как сатирик («кто на свете против смеха, тому света не дано»), сатирик беспощадный и совершенно своеобразный, умеющий даже сатиру сочетать с лирикой (строки о военном и особом отделах, о награде и о Москве, о гибели друга, об обратной дороге Теркина). «Брать – так брать по-иному – тот и этот свет, живое и мертвое – в большом философическом плане», – отмечает он в дневнике.

Противоречива общественная деятельность Твардовского. С избирателями встречался с неохотой, но добросовестно – человек он был совестливый. «Сделал одно только дело в Карабихе, – записывает он в дневнике после поездки в Ярославль, – но это существенно, и это грех с души, возвратиться домой с малыми, по счастью, потерями в отношении «соблюдения себя». О должной чистоте партийных отношений помнил всегда. Один из крупнейших союзписа-тельских функционеров в закатные годы сталинской эпохи, он вместе с редактируемым им «Новым миром» становится знаменем честности и гражданственности в период оттепели и позднее, в более трудные времена.

Один на один Твардовский сражался с режимом и его лидерами. А для этого в те времена необходимо было огромное мужество. Готовя тезисы к выступлению на XXII съезде, в дневнике Твардовский записывает: «Государство и он… Народ – творец истории, и он может одобрить или даже похвалить свое правительство, но благодарить ему его не за что. Иначе мы скатываемся к представлению о государстве как о некоем божестве, способном «дарить» милости. У нашего государства нет ни одной копейки, которая не была бы копейкой народной, его собственностью».

На капитанском мостике «Нового мира» он был, пожалуй, как никто иной, на своем месте. «Новый мир» при Твардовском – это одна из самых интересных и тревожных глав в истории советской литературы. Нисколько не умаляя его значение как поэта, в анналах русской литературы Твардовский останется, прежде всего, как руководитель самого передового журнала 60-х. Журнал этот – уникальное явление для своего времени. Были годы, когда он становился буквально единственной отдушиной, и выхода его номеров ждали как глотка свежего воздуха. А они всегда запаздывали – иногда на месяц, а то и на два и даже на три: читательское нетерпение возрастало, все понимали, что Твардовский сражается с власть предержащими. Это была позиционная война за каждый сантиметр свободы.

Твардовский-редактор к тому времени полностью заслонил от читателей поэта. Понять это можно – ведь лучшие произведения, напечатанные в «Новом мире», ассоциировались с его именем. Как много тогда зависело от одного человека! Если бы не Твардовский, кто бы еще напечатал «Две зимы, три лета» Федора Абрамова, «Киру Георгиевну» Виктора Некрасова, «Деревенский дневник» Ефима Дороша, «Созвездие Козлотура» Фазиля Искандера, «Из жизни Федора Кузькина» Бориса Можаева и много других отличных произведений.

Солженицын в своей книге «Бодался теленок с дубом» подробно описывает прохождение его повести. Естественно, главным ходатаем за «Ивана Денисовича» был Александр Трифонович. Если бы не он, повесть Солженицына не была бы тогда напечатана, и неизвестно, как бы сложилась судьба самого писателя.

Журнал не раз пытались закрыть, и Твардовский вновь и вновь встает на его защиту: «Журнал, при всех его промахах, упущениях, несовершенствах, все же некий «маяк» среди нынешнего моря глупости, безвкусицы, пошлости, спекулянтства и т.п. И уйди я – он погаснет, его задуют, он в значительной мере держится моим именем, некоторой моей «неприкосновенностью».

Однако наступил конец хрущевской оттепели, и для Твардовского вновь настали сложные времена. Журнал начали ругать за «очернительство», «искажение истории», «критику колхозного строя». Твардовского лишили ближайших сотрудников. Его, бывшего депутата Верховного Совета РСФСР нескольких созывов, члена Центральной Ревизионной комиссии КПСС, кандидата в члены ЦК КПСС, больше уже не избирали в подобные органы. В феврале 1970 года условия работы стали невыносимыми, и он вынужден был покинуть журнал. А.И. Солженицын так отозвался об этом событии: «Есть много способов убить поэта. Для Твардовского было избрано: отнять его детище – его страсть – его журнал».

Последняя, высочайшая его вершина – лирика последних лет. «К обидам горьким собственной персоны» – датировано 1968 годом. Он работал за письменным столом теперь все мучительнее и труднее. «Месяц за месяцем и год за годом откладывается «главная книга», главная мечта и страх, и риск, и надежда» «Пан Твардовский», – сетует Александр Трифонович, – этак можно не заметить, как годы уйдут, а замыслы останутся воспоминанием о замыслах». Не написал…

В одном из самых последних стихотворений, созданном уже на шестидесятом году жизни и опубликованном посмертно, Твардовский спокойно прощается с жизнью:

Что нужно, чтобы жить с умом?

Понять свою планиду:

Найти себя в себе самом

И не терять из виду.

И это как завещание нам живущим...

 

Наталия ЛОГИНОВА