СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ РОССИЙСКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ И ИЗДАТЕЛЬСТВА «СИДИПРЕСС»

• Главная страница
• Новости
• Библиотека
• Контакты
• Архив
• English

И это – тоже война…

Детям предлагают обсуждать, как воевали их прадедушки. Идея - спорная. Война стала самым огромным событием истории человечества, поэтому сознание и зрелого человека не в состоянии охватить войну даже в самых крупных чертах. Осознание войны происходит, но в течение всей жизни: переживая испытания на своем индивидуальном жизненном пути, современный человек в сопоставлении с далекими военными событиями примерно представляет - чем была для людей война.

А первоклашке - с чем сопоставлять? Мы лишь плодим низкокачественные лубочные мифы - более вредные, чем полезные. Куда лучше, если бы государство разработало для детей учебные курсы изучения фактического материала по истории войны, достоверные, но различные по трудности, в зависимости от возраста учащихся, ведь война еще долго будет главнейшим учителем человечества.

И в адрес тех, кто придумал, что в школе, в рамках новых стандартов, надо платить за уроки географии как за дополнительное образование, если ребенок выбрал историю (или наоборот) - можно направить только ненависть и презрение, послать только проклятия!

Редакция решила: в память о дате нападения фашистов на нашу страну опубликовать воспоминания не правнуков, а детей фронтовиков, такие в редакции есть.

 

Я родился в семье фронтовика, который начал войну в звании лейтенанта 22 июня 41-го на самой западной границе под Львовом, прошел всю войну до Сталинграда, потом до Чехословакии и прямо с фронта в 1944-м был отозван учиться в военную академию. Он не погиб потому, что был техником при самолете, летчики же погибали в среднем за десять дней вылетов. Хотя опасностей и для техников было много - все время шли бомбежки аэродромов, и при передислокации полка на новый аэродром техник всегда летел со своим летчиком, а в перелете они регулярно вступали в воздушный бой. Мой отец должен был погибнуть много раз, то, что он уцелел - случайность.

В первый день войны, 22 июня, в 6 утра первым же налетом фашисты разбомбили самолеты их аэродрома, ни один не взлетел. Они пошли пешком к нашим. Фашисты, будучи моторизованными, двигались по 50 км в сутки, пешком столько не пройти, так что они отставали от линии фронта, которая стремительно перемещалась на восток. Через трое суток многие стали падать, их поднимал замполит ударом рукоятки пистолета по голове. Вдруг неизвестно откуда грузовик с мешками, запечатанными сургучом. Из кабины - майор НКВД с пистолетом: «Не подходи! Секретные документы!» Они отобрали у него пистолет, выбросили мешки, погрузились и на полном ходу пересекли линию фронта. Разумеется, прошли через допросы в особом отделе, но все свидетельствовали одно: на оккупированной территории были, в контакт с фашистами не вступали.

В итоге - всех на переформирование. Его фото - того времени.

Буду говорить не столько про отца, сколько про страну. Я родился через пять лет после окончания войны. До моих семи лет наша семья, как семья военного, много переезжала с места на место, и я запомнил эту страну - страну спустя десятилетие после войны. Всюду, во всех пивных, закусочных и столовках гудеж - фронтовики пили. Табачный дым стоял коромыслом, мужики на пределе эмоций кричали, доказывали что-то, падали вдребезги пьяные - они не могли пережить войны. Большая часть из них - были обрубками человеческими: без рук, без ног на самодельных грязных тележках. Довольно часто обрубок руки был хирургом разрезан вдоль надвое - получались как бы два огромных пальца прямо от плеча, и люди этими «клешнями» хватали стаканы.

И вот это повальное пьянство народа вдруг прекратилось, как будто его и не было - в Кремле решили очистить все города от инвалидов, и их свезли в специнтернаты, где они вскоре вдалеке от семей, от жен и детей и померли - от ран и от пьянства. Война была жестокая, но мирная жизнь после войны была не менее жестокой, она не была более справедливой, с героями обошлись так, что слова в человеческом языке не отыскать.

Сейчас умом я понимаю, что все к пьянству, конечно, не сводилось: многие пошли учиться, стали расти в профессии, был массовый подъем. Ведь первый спутник запустили уже через 12 лет! Но тогда, пятилетний, которого за руку тащили по поездам и вокзалам, я видел внешнюю картину происходящего, и она была страшной.

Лет через десять-пятнадцать к отцу приехал однополчанин, летчик, Герой Советского Союза, я его хорошо помню, приехал с бедой. Тогда Хрущев объявил о демобилизации из армии, кажется, миллиона военнослужащих, мера, конечно, правильная, армия после войны была численно раздута, но надо знать, что это такое - сокращения в армии: сволочи разного рода всегда за счет служ- бистских маневров выигрывают, находят средства вытолкнуть лучших. Этот летчик в войну горел в самолете, прыгнул с парашютом, упал в снег с вывихом ноги, идти не мог сутки или двое по снегу полз к нашим. Помороженные ноги навсегда остались больными. Его по хрущевскому решению демобилизовали за два месяца до пенсии, то есть без средств к существованию. Он - семьянин, отец детей, мог идти только учеником токаря на завод, а стоять у станка он почти не мог. Куда он только ни писал - все впустую, и Звезда Героя не помогала. Вот и приехал за помощью к моему отцу, как фронтовому товарищу, который в то время уже имел генеральские погоны. Отец написал письмо за своего товарища напрямую министру обороны и, надо же, слава Богу, тому летчику дали дослужить два месяца прямо у моего отца - сказали: просто посиди на табуретке. И это - тоже война.

А вы знаете, как один из лучших писателей, писавших про войну - Константин Воробьев - стал писателем? Я слышал его рассказ. На двадцатилетие Победы он поехал в смоленские леса, где, как мы знаем, в 41-м проходили страшные бои и были неисчислимые жертвы. Он приехал к своим полегшим в этих лесах товарищам. И что же увидел?... - всюду валялись кости, сапоги, каски. Прошло двадцать лет после Победы, прогремело много официозных торжеств - а во властных кабинетах никому и в голову не пришло произвести захоронения в местах сражений. Константин Воробьев был потрясен увиденным и там, в лесах, поклялся своим товарищам написать про войну, про то, чему был свидетелем.

После войны у отца в личном деле была запись: его нельзя было повышать в должности и в звании, эта запись была снята лишь в 1959-м, когда отец на полигоне в Казахстане совершил подвиг, предотвратил взрыв ядерной боеголовки. Почему он был штрафником? Я обещал говорить про страну, а не про отца, но, думается - в данном случае это одно и то же.

Был я уже подростком и слышал, как отец об этом рассказывал на встрече фронтовиков. С 1942-го отец воевал в авиационном полку Василия Сталина. В 44-м, уже в Чехии, их полк занял брошенный фашистами аэродром. Из березовой рощицы вдруг выехали фашистские танки. Видимо, заблудились: они постояли дулами на наши самолеты, развернулись и ушли. «Вернутся», - сказал артиллерийский полковник, который здесь был транзитным пассажиром и ждал оказии лететь дальше. На аэродроме было полно немецких орудий и снарядов к ним. Полковник быстро сделал из летчиков расчеты и стал учить их стрелять из пушек. И точно, вскоре вернулись танки. Артиллерийский бой пошел лоб в лоб прямо здесь, на аэродроме. Но - странная деталь - перед этим наши обнаружили на аэродроме неизвестно откуда взявшегося племенного жеребца удивительной красоты. И когда начался бой, Вася Сталин скомандовал: жеребца отвезти к нему на дачу под Москву. Сделали помост, вокруг бухают орудия, летят снаряды, животное взбесилось, брыкается, но жеребца все-же затаскивают в самолет. Летчик говорит - я в условиях лобового обстрела не сумею взлететь. Вася Сталин снимает орден с груди помощника и прикалывает на грудь летчику - лети! И летчик благополучно улетел. А позже в какой-то момент танки развернулись и ушли, бой прекратился.

В 1949 году, в военной академии - отец был уже на последнем курсе - на вечеринке фронтовиков (а ими были все слушатели), где рассказывали разные случаи на войне, отец рассказал эту историю. Наутро донос в особый отдел: порочит имя вождя. Отца ожидало одно - лагерь на очень долгий срок, либо расстрел.

Но фронтовики в руководстве академии решили спасти боевого товарища. Ему сказали: будешь отпираться - сразу лагерь. Единственно, что тебя спасет - твое разъяснение: почему мы в течение четырех лет учебы не разглядели в тебе врага народа. А разъяснение такое: ты всегда желал поражения в войне - и стране, и Советской Армии, и товарищу Сталину. Но ты от природы был двуличным, скрывал подлинную сущность, и поскольку ты обманщик со стажем, потому-то мы и не смогли раскусить тебя, врага народа. А теперь ты одумался, просишь взять тебя на поруки, вот мы тебя и будем перевоспитывать. Но для этого нам надо будет оставить тебя в составе слушателей академии - чтобы проводить с тобой эффективную воспитательную работу. Полный бред, конечно, но так было.

И отец встал перед всей академией, перед открытым партийным собранием: «Да, я желал поражения в войне и стране, и армии» - и... далее по тексту. Могли кинуть, но нет - фронтовики слово сдержали.

Дали отцу по партийной линии строгий выговор с занесением, сделали ту самую запись в личное дело (то есть волчий билет навсегда), сняли с погон все звездочки вплоть до довоенной, и он снова стал лейтенантом, как в 41-м - и пробыл в этом звании до 1959 года! Но все же в академии оставили, дали доучиться. Конечно, фронтовики помогали фронтовику. Но была и другая сторона: если бы он сел или был расстрелян, всю верхушку академии в 24 часа - из Ленинграда в разъезд Медвежий. Им нужно было минимизировать наказание ему, чтобы спасти и себя.

И это тоже - война, так жила страна.

Скончался мой отец - Або Сергеевич Шаракшанэ, генерал-майор, д. техн. н., проф., лауреат Госпремии СССР - в 2005 г. на 84 году жизни. Его награды: Орден Октябрьской революции, Орден Отечественной войны I степени, Орден Трудового Красного Знамени, два Ордена «Красная Звезда», Орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени, две медали «За отвагу». Интересно, что на празднование Победы он каждый раз ходил в гражданском, без орденов. Я спрашивал - почему? Вроде, говорил я ему - без орденов ты, как бы, и не ветеран. Он не отвечал. Позже, мне кажется, я понял. Когда я еще учился в четвертом классе, к нам на уроки заходил директор школы, фронтовик, как говорили - весь израненный, он, глядя на нас сверкающими гневными глазами, поднимая палец, вдалбливал в наши головы: все лучшие поднимались в атаку первыми, они все полегли, помните это! И вскоре от ран умер. Может быть, зная это, мой отец не надевал ордена на День Победы? Может, только фронтовики знали подлинную меру справедливости/несправедливости?

Однажды я уговорил-таки его пойти 9 мая при полном параде, и это оказался последний День Победы в его жизни. Вот его фото.

У меня, как сына фронтовика, много воспоминаний, но скажу иной факт - по поводу того повального пьянства мужчин, из которого они не могли выйти после войны. Наступил момент где- то в 50-х - этот вопрос был рассмотрен на Политбюро ЦК КПСС. И журналист, корреспондент «Правды» получил секретное задание, которое с блеском выполнил. Он оделся провинциальным мужичком - в замурзанной шапке, в ватнике - и в таком виде ехал по стране, пил с фронтовиками в пивных и столовках, а главное - слушал. И где-то в зауральских краях он нашел фронтовика без ног, который стал трактористом. Разыскал его в дальнем колхозе - и затем в «Правде» из номера в номер стали выходить огромные статьи с продолжением, где журналист в мельчайших деталях описывал, как фронтовик-инвалид в пять утра на тележке добирается до трактора, как ремонтирует, как заводит, как забирается в кабину с помощью разных самодельных приспособлений, как выезжает в поле и отрабатывает смену, какие у него придуманы рычажки к педалям и прочее. На всю страну было рассказано про конкретного фронтовика, про то, что он не спивается, а борется за дальнейшую жизнь. Те очерки стали огромным событием в стране. Трактористу присвоили звание Героя, а журналисту - Орден Ленина. И это - тоже была война.

То, что я рассказал - мельчайшие крупинки того колоссального события, которым в судьбе народа была война.

Сергей ШАРАКШАНЭ